ISSN 1818-7447

об авторе

Михаил Немцев родился в 1980 г. на Алтае. Живет в Новосибирске. Окончил аспирантуру Института Философии и права Сибирского отделения РАН, кандидат философских наук (диссертация «Содержание и значение «философского текста» в философской герменевтике ХХ века», 2008), магистр гендерных исследований, преподаватель Новосибирского Государственного Технического Университета. Занимается теорией философии, теорией культуры, критикой современной философии, историей философии в России и в СССР. В TextOnly опубликовал перевод эссе Славоя Жижека (№12).

Страница на сайте Центра изучения древней философии и классической традиции при философском факультете Новосибирского университета

Само предлежащее

Александра Петрова ; Василий Бородин ; Максим Бородин ; Сергей Сумин ; Юрий Солодов ; Михаил Немцев ; Лев Оборин ; Наталия Азарова ; Дмитрий Замятин

Михаил Немцев

Недоброй памяти Серия стихов

* * *

Осенью тысяча девятьсот сорок третьего года будапештские евреи

рассказывали анекдоты

о концлагерях, о глупых нацистах и традиционной

еврейской находчивости.

Прикидывали дни до окончания войны,

Высчитывали расстояние до Берлина.

Полтора года спустя

кто-то из них, в пешем порядке проходя заснеженную границу

бывшей Мадьярии,

едва ли мог это припомнить,

с трудом поднимая голову,

уже не имея силы

не плакать, не смеяться, но понимать.

* * *

Типа любовь, она так безнадёжна.

Пустое время. Ненужные, слишком ловкие пальцы.

Радуйся, у многих нет даже и этого,

Скажем, у тех, кто вернулся через пятнадцать лет

в одежде пятнадцатилетней давности и с испорченным паспортом

в тот же посёлок,

но, кроме старого своего дома и чёрных заборов,

ничего не нашёл. Речка, безделье, брёвна, и родителей больше нет.

* * *

В истории победителей,

кроме самих победителей,

есть враги

и священная ненависть победителей к их врагам.

Поэтому я, мальчик, не знавший беды,

за беду принимавший ещё одну несч. любовь,

только из книг узнавший, что убивать — хуже, чем быть убитым,

с подозрением отношусь к истории победителей.

Тем более, если приходится жить в доме, построенном на костях.

1914 — 1939

Когда поленились захлопнуть заднюю дверь,

случается гибель, как большое недоразумение:

жизнь продолжается: песнями, причитаниями,

связями, их обрывами, упованиями, расставаниями,

прочими радостями.

Смерть вроде бы удивляется — мол, кто же меня пустил!

жил же! Вроде бы даже стесняется. Но, в щель заложив кулак,

втискивается в город, где

не пустуют библиотеки,

и, внезапно втащив за собой на аркане незаметность и одиночество,

производит массовое опустошение.

1933

Кто ещё мог — выходил из дома,

из избы, из хижины, из хаты, шёл

в утренней темноте, унося

то, что уместилось на тонкой спине за распухшей шеей.

На холме стояла Она, пересчитывая издалека

по головам остающихся, неподвижных,

спасающихся сном от продзатруднений.

По колее, между её ногами,

они проходили, кто поживучее, и

двигали в сторону города, где играла громкая и угловатая

музыка революции.

1956

Когда в свои города возвращались те,

кто провёл по десять лет жизни на Севере или на Дальнем Востоке,

они приходили по местам своей прежней работы,

в институты и университеты,

заходили на лекции о «человеке нового типа»

и, подходя к лекторам, вежливо и громко представившись,

прямо во время лекции, били их, не щадя,

в висок, по зубам, по лицу, разбивали очки.

Студенты, пряча глаза, смотрели на это

и делали выводы. Или —

не делали выводы.

* * *

Играй, музыкант! Для того тебе и гитара,

играй, чтобы тот, за стеной, заслоняя взглядом

будто бы равнодушным — самое дорогое

от неизбежных вопросов, прощаясь с теми,

кто глупо на кухне курит, кого уже и не обнять, —

играй, чтобы он не забыл, что

                                  кроме досмертной

                              есть и посмертная жизнь,

и вот она начинается!

Да, там тоже танцуют! Под эту самую музыку!

Играй музыкант,

тебя это не касается,

Там много места, вы с ним не свидитесь… —

играй, музыкант!

* * *

Дом был построен на кладбище, но и кладбища

не было, был овраг

в который неаккуратно сложили тысячу тел,

и не более чем. Потом, заровняв это место, построили дом

для внуков и правнуков тех, кто здесь был закопан.

Я думаю, даже узнай они это, ничего бы не изменилось,

дом бы стоял по-прежнему, люди в нём жили по-прежнему,

занимаясь порой любовью, рожая потом детей, как и положено населению.

1944 — 2010

Горели костры на снегу, и дети

тянули к горячему рваную кожу рук.

Эшелоны кочевали с пути на путь.

кому-то порвали глотку, кого-то забили морозом, кого-то проткнули заживо.

Машина сработала, скрипнув на повороте.

Но всё это в прошлом, когда и горы были повыше. Вы

не узнаете это, у вас — Олимпиада, где

всегда кто-нибудь фотогенично

теряет силы.

Это ль не битва Духа с чёрт-знает-чем?

                    Это ли не торжество исторической необходимости?

Тихо в подлунном, сыновья палачей, внуки убийц, братья и сестры.

CODA

То, что терпели, теперь уже не потерпим.

Что человечней: скучать в раю или врать в концерте,

или наводить миномёт и ползти по глине,

в местности, не пригодной для проживания?

Помним ли мы удовольствие камня за пазухой?

Помним ли мы, как уходить от облавы?

Помним ли мы назначение радостанций?

«Мы» —

          произношу я

                              безо всякой уверенности.