ISSN 1818-7447

об авторе

Алексей Цветков родился в 1947 г. в Станиславе (ныне Ивано-Франковск), вырос в Запорожье. Учился на химическом факультете Одесского университета, на факультете журналистики и историческом факультете МГУ. Был участником поэтической группы «Московское время». Арестован и депортирован из Москвы (1975). С 1975 г. в США. Окончил Мичиганский университет, диссертация об Андрее Платонове. Редактировал местную русскую газету, преподавал русскую литературу. Работал на радио «Голос Америки», затем долгие годы — в Праге на радио «Свобода». Автор нескольких книг стихов и прозы, переводов с английского и польского. С 2008 г. вновь живет в США.

Новая карта русской литературы

Само предлежащее

Алексей Цветков ; Андрей Поляков ; Виктор Адрага ; Наталья Ключарёва ; Марианна Гейде ; Андрей Родионов (Иваново) ; Дмитрий Дейч ; Сергей Круглов ; Татьяна Мосеева ; Ксения Щербино ; Светлана Нечай ; Александр Анашевич ; Аркадий Драгомощенко ; Лидия Юсупова ; Татьяна Зима

Алексей Цветков

Новые стихотворения

* * *

пытаться петь и верить вечно

считать что существует нечто

пищит и вертится в руках

жаль что не выглядит никак

 

в холодном погребе сознанья

где сердце вредный истопник

предметов глупые названья

пустые формы из-под них

волокна времени бездушны

камней рекорден урожай

ты этих сущностей без нужды

не умножай }2 р

 

поди вернись в верховья мира

в забытой азбуки года

где только мила ела мыло

а мы не ели никогда

мертва премудрости царица

мать умозрительной хуйни

пора в мобильнике порыться

взять и жениться по любви

* * *

клекот из горла ли лепет из чашки петри

осциллограмма легкой капелью пульс

раньше росла трава и птицы пели

нравилось лучше все состоится пусть

 

гром метеоров в грозу города отважны

всплыть чтобы мокрые звезды рыбьим ртом

все что возможно случится сейчас однажды

пусть никогда никогда никогда потом

 

в темень струит стволы и в ливень лица

бережный сад к оврагу журчит дрожа

трудно сбывается все что не смело сбыться

страшно и сразу как в сумерки блеск ножа

 

третий удар тишины и дробью снова

кто там стоишь у ослепшей стены одна

воля твоя велика но вслух ни слова

землю разверзни но не затворяй окна

 

свернута кровь в рулоны сыграны роли

слипшихся не перечислить лет в душе

сад в соловьиной саркоме лицо до боли

и никогда никогда никогда уже

* * *

на пляже тени влажные ложатся

кружат стрижи и не хотят снижаться

169-й день в году

скрипят ворота и орфей в аду

 

река на букву с и бессловесны

птицеподобья в тучах муляжи

животных на притворном водопое

над всеми кипарисовые свечи

пылают черным правильным огнем

и бабочки как проруби в сетчатке

стократ черней чем допускает глаз

не шелохнуть ушей бесшумной лирой

вот жители умершие из нас

и страшен всем ротвейлер троерылый

 

он здесь повторно раньше он имел

спецпропуск на какую-то одну

из этих нас но слабо в мелкий шрифт

вчитался и ротвейлер на контроле

вмиг завернул которую привел

тот даже с горя спел по-итальянски

стеная вслед упущенной добыче

в окошко тыча справку и печать

мол дескать che faro senza euridice

что дескать делать и с чего начать

 

нас нет никак мы созданы из вздохов

из допущений и негодований

из слез и всхлипов тех кто нами был

на елисейских выселках отныне

где так черны стрижи и кипарисы

и метит камни оловом река

там наверху зачем кадите богу

не возвратится с музыкой жених

из этой бездны где ротвейлер ногу

вздымает над надеждами живых

* * *

in memoriam…

горло гноит досада от летней простуды

вреден ветер и время без пяти опасно

столько зрения было и слуха напрасно

столько солнца сожгли на жесты и поступки

 

руки сквозь встречный воздух как воск через силу

медленный бег обещает позднюю помощь

поздно пытаться всем кого любил и помнишь

рассыпать billets-doux по sms и мылу

 

кольца сатурна немели от наших песен

сладок лидийский лад и для любви полянка

вот она пара ушей от чего понятно

вот игла кощея и поликратов перстень

 

день состоится секреты ему известны

тень обернись только музыка не велела

песня без слов баба без рук но не венера

верно богиня беды или зверь из бездны

 

чтобы в горле гарь уже не казалась адом

вдребезги свет электрический ток в розетку

пассажир с вещмешком в лондонскую подземку

бюллетень би-би-си парное мясо на дом

 

выйдем к вечеру живые узрим воочью

неба нет и в эту дыру сквозь дым струится

свет который теперь никогда не затмится

день который для них не завершится ночью

* * *

в мерцанье мышц в просветах непролазных

зубов где мысль на выдохе скрипит

речь воспаряет над раствором гласных

швырни щепоть шипящих и вскипит

 

месторожденье ругани и гимна

по немоты наружную кайму

где ни ушей ни паче рыл не видно

с кем разделить или излить кому

 

с пустым стаканом пересечь квартиру

вздремнуть впотьмах неведомо куда

пока внутри торопится к надиру

короткая империя ума

 

пусть неусыпен в черепном приборе

миноискатель истины но син-

тетических суждений априори

в таком безлюдье звук невыносим

 

когда наутро что ни свет то вторник

щеколда вновь на челюстях слаба

но врач на букву а как древний дворник

давно подмел ненужные слова

* * *

проснуться прежним навеки на этих фото

вмиг ориентир на буфет и виски залпом

буржуазно живут но видно вышел кто-то

в красивой стране в июле своем внезапном

словно от старости света день фиолетов

еще догорает тостер и чайник жжется

вниз по стене золотые девки берн-джонса

а бушевал что в жопу прерафаэлитов

 

к старости вкус снисходительней если телки

щедрость зла и добра откуда что берется

не то что чужая душа своя потемки

или это все-таки я а тот вернется

вот на комоде широкоморд и бледнее

рядом возможно но боже только не это

так загреметь в чужое без пощады лето

жутко как жизнь одинакова но длиннее

 

куцые тени это точно дальше к югу

снова изящное искусство та же тема

телка в соку и ей скелет клешню под юбку

никлаус мануэль рисунок смерть и дева

только не это боже сердце в кровь о гравий

времени в тусклом стекле лиловее вечер

черный такой в клочьях тлена навек обвенчан

со всеми но не с тобой не с тех фотографий

 

ваза с розами вдребезги об пол и ладно

жители гасят свет и тоже гаснут сами

ключ прогремел в замке и не заснуть обратно

уговори что это случится не с нами

что рожденным в лучах авроры в пене снежной

не входи минуту слушай о чем толкую

дают ледяное сердце и жизнь такую

чтобы вровень со смертью страшно но с надеждой

* * *

теперь короткий рывок и уйду на отдых

в обшарпанном 6-motel’е с черного въезда

визг тормозов и время замирает в потных

послеполуднях жиже жить не сыщешь места

какой-то шибойген или пеликен-рэпидз

всплески цветных галлюцинаций на заборах

окно в бетон на стене трафаретом надпись

то-то и то-то паркинг в пыльных сикаморах

платишь индусу в субботу сколько осталось

или в календаре переставляешь числа

ящик на шарнире звездный след это старость

годы которым в уме не прибавить смысла

солнце летит болидом за дальний пакгауз

точка где исчезну и уже не покаюсь

 

щелкнешь пультом и в кильватер ток-шоу теннис

а поскольку лето в календаре постольку

звон цикад я вчера через дорогу в denny’s

слышал про озеро в пяти часах к востоку

взглянуть бы раз но движок у доджа ни к черту

ремень вентилятора источили черви

пергидролевая за стойкой взбила челку

не для меня конечно да и мне зачем бы

кофе разит желчью носок изъездил вену

запор на заре потом понос на закате

озеро-шмозеро вообще не шибко верю

ничего не бывает витгенштейн в трактате

написал как отрезал каждому известно

правило мир это все что имеет место

 

озеро мичиган заветный берег жизни

так далеко на сушу отшвырнуло бурей

не был в йеллоустоне где медведи-гризли

в сущности то же что и европейский бурый

где-то америка башни вновь по макету

гадай в шибойгене переживут ли зиму

нынче было знаменье как баньши макбету

на коре кириллицей костя сердце зину

дрогнуло перед взрывом что земля большая

сердце истекло любовью к родному краю

но уже все равно потому что вкушая

вкусих мало меду и се аз умираю

в городке которого не припомнит карта

на крыльце мотеля в подтяжках из k-mart’а 

* * *

так скажи не кружи в уме а если если

в переулках обломки топота и толпа

словно выхлоп из глоток стреляет стальные песни

в кристаллическом воздухе что же тогда тогда

 

ни одной тишины если город и ум совместный

на реверсе затылка это и есть лицо

и хоть вещи-в-себе за пределом причин и следствий

в голове слипаются мысли на если то

 

летний блеск с высот и фасеточный мир в подарок

здесь любовью сердце и речью в прах изотри

по всему околотку такой торжествуй порядок

вопреки уму чтобы пламя шло изнутри

 

кто осип на стогнах не станет достоин смерти

потому что жертве не проиграть войну

как старинный сенека под аккорд монтеверди

но не вопленник впалый с разодранным ртом во лбу

 

реют руки с помоста в оркестре запели пилы

отметелят польку и по брусчатке марш

повезет так фалангой в стекло гонец из пизы

а которого ждали если не этот ваш

 

полюби под крылом перелетную в липах область

перед дверью наружу расплакаться и обнять

чтобы прерванный срок приоткрыл свой закон и образ

как теперь навсегда но не если тогда опять

* * *

счастлив кто в кругу отеческих птиц и пиний

мальчик согрей воды принеси полотенец

как воспел в энциклопедии старший плиний

или младший но вряд ли тот еще младенец

гостей обнесли вином нарезают дыню

как воспел не все ли равно гораций ладно

умереть за отчизну достойно и славно

кровь вьется в воде подобно алому дыму

снаружи зевает стража челядь в печали

лукан в дверях вяло пожимает плечами

 

гости глотнули вина заедают дыней

ляпнешь лишнего и тотчас дадут огласку

один склонился к ванне наверно квириний

то есть статий конечно наложил повязку

так и будем прощаться в молчанье согласном

сам просил рабыню в спальную половину

виллы перевести помпею паулину

угасать отдельно пусть не будет соблазном

староват для смерти кровь побегу не рада

но друзья пообещали развести яда

 

жизнь легла как стрела да кончина лукава

вот и племянник лукреций хренов и энний

поздно полагаться на олуха лукана

пусть и лауреат литературных премий

предкам присягал но чаша в руке дрожала

лапа совместной беды и над ним когтиста

тоже ведь дождется вестника от артиста

скрипача среди живописного пожара

нынче молчалив упирает глаза в стену

что ли для новой поэмы лелеет тему

 

прав я был смолоду не допуская страха

верно верил что мудрый не имеет гнева

был бы как эти гости или эта стража

подвержен каждой боли и не видел неба

хоть и деталь но приятно уйти красиво

трибун мог как раба мечом или на дыбу

благодетели медлят но несут спасибо

в кубке отрава подобна белому дыму

тусклая тьма судьбы ее жидкие зори

dulce et decorum est pro patria mori