ISSN 1818-7447

об авторе

Владимир Коркунов родился в 1984 г. в городе Кимры. Окончил Московский университет приборостроения и информатики и Литературный институт, кандидат филологических наук (диссертация «Кимрский локальный текст в русской литературе»). Публиковался как критик, рецензент, интервьюер в журналах «Знамя», «Звезда», «Зинзивер», «Волга» и др., как поэт в журналах «Арион», «Дети Ра» и др. Автор монографии «Кимры в тексте». Кандидат филологических наук. Живёт в Москве.

Журнальный зал

Само предлежащее

Галина Рымбу ; Анна Румянцева ; Фёдор Сваровский ; Георгий Геннис ; Светлана Копылова ; Валерий Леденёв ; Полина Андрукович ; Дарья Суховей ; Александр Иличевский ; Юрий Солодов ; Ольга Брагина ; Ирина Котова ; Михаил Немцев ; Михаил Ягнаков ; Владимир Коркунов ; Марина Бувайло ; Юрий Гудумак ; Кирилл Новиков ; Алексей Александров ; Демьян Кудрявцев

Владимир Коркунов

Маленький ван Геннеп

*

в глиняную мечеть

ходят женщины

из непрозрачного стекла

 

оставляя мужчин горных пород

в пуговичном паломничестве взгляда

 

имам ежедневно выдувает намазы

а после сезона дождей

смешивает грехи и могильные муки

с ветками плачущего дерева

и чинит размытые стены

 

…однажды обожженный ребёнок

выбежит на пляж и

случайно наступит на купол храма

выбив изо рта бога горлышко минарета

песочница

манэ и гоген вошли в пустыню по рамы картин

сакральные тексты заносит песок

доисторические артефакты

ростками оазисов пробили бархан

 

30 лет в море солнца под открытым небом

 

турист в обезличенном музее миражей

лувре однородных шедевров

*

воды у алтаря шторма

отошли брусьями рыбацких лодок

шов между морем и океаном

больше не разойдётся

 

это ты целуешь

запуская в мой рот своих рыб

 

это я влажными ладонями

глажу спины пловцов

увлекая на дно

 

тысячи брызг

разлетаются во время наших ссор

и любовных игр

 

маяк боясь оступиться

стряхивает водоросли наших мальков с тела

зимний крик лазоревой птицы

1.

 

пропал над ла-маншем

крик

обледенелый мост звука

раскрыл одномоторные крылья

к северу от гернси

и заглох

набрав полный фюзеляж воды

 

2.

 

полтора часа без новостей

делают человека трупом

братишки я раздавленное водой тело

          вылет из пролива в нант

          не отменит трансфер

          тело преданное земле лауры

          выносят на поклон

самолёт кажется вот-вот развалится

боже как же страшно

 

3.

 

4 февраля, 18:15

ночной кошмар проникает в кровь отца

артерии на дне пролива

прорваны

тромбом льда

 

5 февраля, 11:57

крылья внутри

бьются о железный пищевод

на дне пролива

непереваренная жизнь

застывает во вспоротом желудке

проглотившей её птицы

 

6 февраля, 15:28

пёс перед стеклянной дверью

смотрит в лазурь

в небе вспыхивают и гаснут

борта надежд

сестра лазоревой птицы

чувствует искорёженный обломок

застрявший в горле

 

7 февраля, 3:37

тело из самолёта

на котором летел эмилиано сала

извлечено из воды

*

камень-на-вырост

проросло дерево в центре площади

свинцовые яблоки падают на головы людей

человек из стихотворения мандельштама

выжимает артерию напильником по гусиной шее

 

кажется эта власть никогда не закончится

с утра до ночи идёт за окном

вертикальный товарный поезд воды

кончающий на мои стёкла

 

…вернувшись с работы

ты даёшь мне камень-на-вырост

с дырой посередине сердца

через которую набравшись смелости

мы будем передавать записки друг другу

два неотправленных письма

*

 

город приходит в твою жизнь сам собой — не ты выходишь из автобуса, он открывает перед тобой дверь и знакомит со своими обитателями. (даже если это кукольный домик и они — куклы.)

 

великая любовь — по Гинзбург — опрокинутое равновесие; да нет же — любая, когда сорвавшиеся с карандаша слова обращаются в твой образ, и в каждом тексте проскальзывает твоя тень — неважно, пишущемся или читаемом. даже так: любовь — это низкая болезнь (когда теряешь равновесие), которую искусство может сделать высокой (и тогда ты обретаешь потусторонность). (даже если ты игрушка.)

 

чёрные силуэты из чёрной бумаги, вырвавшиеся у сильвии плат, — это мы тем вечером, когда подёргивание за ниточки открывало рты «- * * *  * * *» «- * * *  * * *». и слеп я не от свечения русалочьих голов — из баржи, гружённой волшебным песком уже зазвучавших слов; от непривычного ощущения близости, дрожи в голосе (интересно, сыпался ли песок сквозь щели тряпичных губ?), растений, оплетших дома поверх окон, и не дающих жильцам разойтись; блеске твоих одновременно детских и мучительно взрослых глаз… это всё волнует меня до слёз, и нашествие темноты только сильнее привязывает к этому месту, с которым… <тут занавес опустился, и последняя фраза прозвучала уже за кулисами, как будто она имела значение!>

 

…и уже наутро, когда ветер превратился в чайку, с крыльев слетела ностальгия по неизвестному, чтобы остаться на том месте, где накануне стоял кукольный домик. ведь память — это музейные фотографии, на которых выцветают тайны и блекнет самое важное

 

*

 

…и вот тогда ты замолкаешь — и твои слова бьются в тишине, не находя ушей, которые должны были стать их домом.

в моих руках глина, которая могла — покраснев — взлететь. так неживое (ведь и буквы изначально не живы, и даже слова — только в интонации говорящего или слышащего; а взаимность они обретают, когда их тела — состоящие из тона, тембра и пауз, — касаются друг друга, но сейчас о другом), — так вот, именно тогда неживое трепещет в руке. или в ухе, которого голос уже не может достичь. и глина трескается, застыв в смятении и смятости.

 

…и вот тогда слова погибают. они ещё звенят в тебе, но ты их убиваешь, как насекомое. пересчитывая трупики, лежащие на ладони стола, не досчитываясь самых важных. их забрал оказавшийся рядом *, и я молчу, не умея разговорить чужие слова.

 

…и тогда ты начинаешь прятать их от себя — в надежде забыть, и, наконец, забываешь. странно, но в такие моменты ты чувствуешь, как становится меньше тебя.

*

здесь не идёт снег

и ты сидишь напротив

маленький ван геннеп

ищешь обряд перехода

от твоей стороны стола до её

от твоего языка

до её языков

хотя бы до одного