ISSN 1818-7447

об авторе

Валт Эрнштрейт (Valt Ernštreit) родился в 1974 году в Риге. Окончил отделение финно-угорской филологии Тартуского университета, доктор филологии (2010, диссертация «Формирование ливской письменности»). Вёл исследовательскую работу в Тарту и Таллине. Соавтор эстонско-латышского словаря, автор словаря ливского языка и ряд других научных и просветительских сочинений по истории и культуре ливов, составитель антологии ливской литературы, в 1994—1996 гг. руководитель Центра ливской культуры. Возглавлял также рижский литературный клуб и книжный магазин «NicePlace». Кавалер государственных наград Латвии, Эстонии, Финляндии и Норвегии. Публикует стихи на ливском и латышском языках. Переводы латышской поэзии Эрнштрейта, выполненные Александром Заполем, публиковались в журналах «Новые Облака» и «Октябрь». Ливские стихи Эрнштрейта впервые переведены на русский язык для фестиваля «Поэзия без границ» (Рига, 2019), в работе над переводами участвовал Василий Карасёв.

Дмитрий Кузьмин родился в 1968 г. Окончил филологический факультет МПГУ, кандидат филологических наук (диссертация «История русского моностиха»). Известен преимущественно литературно-организационной работой: главный редактор издательства «АРГО-РИСК» (с 1993 г.), координатор Интернет-проекта «Вавилон», куратор литературных клубов и фестивалей, составитель нескольких антологий. Лауреат Премии Андрея Белого (2002) «За заслуги перед литературой». Публиковал стихи, переводы поэзии и прозы, статьи о современной русской поэзии, истории и теории стиха. В TextOnly публиковались стихи (№3).

Биобиблиографическая справка на сайте «Вавилон»

Другое наклонение

Валт Эрнштрейт ; Джованни Гомес ; Уладзь Лянкевич ; Габриэль Чавес Касасола ; Шесть венесуэльских поэтесс

Валт Эрнштрейт

Такие, как мы

* * *

Такие, как мы,

никогда не остаются на месте,

беспокойный ум,

тяга к познанию мира,

странная твердолобая вера

не позволяют.

 

Такие, как мы,

снова и снова стремятся

вперёд, упрямо,

сквозь вечерний и утренний сумрак,

через земли, через воды, через всё, что угодно, —

 

и долго ещё вслед за тем, как время

замело их следы,

погребло под пылью,

вычеркнуло изо всех книг,

такие, как мы,

скитаются по свету,

снова и снова, сквозь туманы

и сквозь миражи.

 

От таких, как мы,

никак не избавиться —

прицепятся, как репейник,

точно сорняк, их надо рвать из земли,

точно сорняк, вновь поднимают голову, молча,

точно шип в сердце мира.

 

Такие, как мы,

не умирают легко.

 

*

 

Такие, как мы,

не умирают вовсе.

* * *

Когда весной просыпаются

под водой перезимовавшие птицы,

их перья ещё мокрые,

голос ещё шершавый,

язык во рту глухой и чужой.

 

Когда просыпаются камни, голые, серые,

они поднимаются из песка, из воды, из земли

медленно и упорно,

ломая плуги,

за́ ноги хватая прохожих.

 

Язык у них, как и сердце,

ещё твёрдый, тяжёлый, пустой;

все слова его юные,

новорождённые,

только что выбравшиеся из тьмы;

их покрывает тонкая скорлупа света.

 

Весной, когда звери и камбалы,

парни и девушки

равномерно распределены

вдоль берега,

птицы и камни говорят

на новом наречии,

в котором нет ни корней,

ни окончаний,

которому нет предела.

* * *

Зарываю ноги в песок —

я шиповник и полевица;

дерево, пустившее корни

в иссохшую землю —

 

сосна столетняя,

что уцепилась упрямо

за дюны, во власти ветров.

 

Моя основа — песок,

он бежит и метёт,

занесёт, засосёт

и пожрёт.

 

Как же мне устоять,

когда ночь подступает,

и буря, и море,

и время.

* * *

где-то в пучине памяти остров

шесть десятков квадратных метров

ни лееров

ни капитанского мостика

с отлогим

омытым волнами 

рыхлым песчаным полом

по которому с криками

бродят чайки

и над размытой линией берега

сушат крылья бакланы

 

где-то в пучине памяти

ты возвращаешься

с метлой и совком

по одному сметаешь

жёлтые зёрна песка

и выносишь выбросить в дюны

 

море меж тем сгребает остатки

помогает тебе очистить

остров от наносной земли

а заодно от птиц

от блистательно белых ракушек

и от первооткрывателя

от меня

 

это так красиво

 

это всё что я помню

* * *

Труднее всего не спеша

расти так же быстро, как и трава,

 

смотреть, как она зеленеет после дождя,

как она желтеет, когда жаркое лето сочится сквозь брезентовый навес,

как она гнётся, когда ложится туман,

а дни бегут и бегут.

 

Труднее всего

быть будкой у железной дороги,

где вместо рельсов, вагонов, людского говора

шелестят упрямые многолетние травы,

и зеленеют после дождя,

и желтеют, когда жаркое лето сочится сквозь брезентовый навес,

и гнутся.

 

Труднее всего, подобно траве,

увядать и вырастать сызнова,

реять по́ ветру, быть себе флагом,

не позволяя

себя растоптать.

Древний край

Реки и ручейки,

как паучья сеть,

опутывают землю

со всеми полями, лугами, лесами;

 

не пускают наружу,

не пускают прочь от себя,

не дают дышать —

 

и все деревья и травы,

птицы, звери и люди

книзу растут.

 

В почве, в земляной глубине,

цепляются грубые нити корней —

не пускают на землю, наверх,

не дают дышать под землёй.

 

Но пожди-ка!

 

Между подземным и наземным,

древним и уснувшим

скоро пробьются

семена, кости, чешуя и травинки,

пашни, перелоги, пески зацветут,

а с ними и всё, что так долго дремало,

пережидая зимние сны.

 

Пожди — всё проснётся.

Пожди — обновится древняя земля.

* * *

Суровый пенистый морской воздух

вырастил суровый народ

с тяжёлыми руками и серыми сердцами;

в их глазах, словно в затопленных лодках —

чёрная вода, ледяная глубь и шторма.

 

И что с того,

что все мысли их вытесаны из камня,

что слова́ с их губ

сходят колкими, заиндевелыми;

что они леденят, обжигают, душат;

что они воют, как волки,

режут, колют, грызут,

терпят молча.

 

Это они — мой народ.

Я из самой его сердцевины.

* * *

Два моря

и между ними — мель;

волны накатывают крест-накрест,

сталкиваются

и разламывают корабли.

 

Два серых моря,

два белых коня,

по ту и по эту сторону мели,

в глазах яркий свет маяка.

 

Две тёмные ночи,

два луча,

два народа,

два языка —

 

вечно вместе,

вечно будут собой. 

* * *

Лей, дождь, лей,

сотней несхожих капель,

лей час, да не лей

целый день;

пусть твоя влага ищет

в земле по́ры и щели,

пускай пробирается в землю,

чтобы пили корни деревьев,

чтобы листва вырастала

зелёной и крепкой.

 

Лей, дождь, лей,

лей день, да не лей

всю неделю;

 

чтобы реки не вышли из берегов,

чтоб море не вздыбилось и воды твои

не затопили нас.

 

Лей, дождь, лей,

лей неделю, месяц лей,

да не лей

целый год;

 

капли твои пусти

в лохмотья рваных ран,

пускай вода затечёт, исцелит,

потушит негасимый огонь.

 

Лей, дождь, лей целый год,

да только всю вечность не лей.

* * *

Под городом ещё город:

наши закоптелые дома и амбары

вокруг городища,

наши болота и могильники;

протоки меж островов и мелей открыты,

чтобы наши лодки двинулись вверх,

чтобы красной воде легко было течь

в чистое море.

 

Под городом наши мужи с топорами и копьями

встали у оснований,

чтобы город не ушёл под землю;

а жёны наши

в платьях под цвет земли,

в наплечных платах с небесно-синими письменами,

оплакивают умерших,

поют колыбельные деткам,

всем — и вверху, и внизу.

 

Под городом, по ту сторону, верно,

горит наш костёр:

то же зарево ночное над городом,

те же искр письмена по-над заревом,

что взмывают вверх, обращаясь звёздами

в синем небе наплечных платов, —

тот же наш разгорающийся

живой тысячелетний свет.

 

Спи спокойно, город,

просыпайся свободным.

 

Наш народ на страже.

Перевод с ливского: Дмитрий Кузьмин